Классическое образование в Курской губернии, увы, давно уже не столько кузница умов, сколько балаган с зеркалами, где вместо истины — одни кривые отражения. И вся эта комическая трагедия, как водится на Руси, произрастает прямиком из головы — а точнее, из того, что от неё осталось, когда управление окончательно подменили кумовством. Пока одна ректорша, с упорством, достойным лучшего применения, комплектует проректорский корпус по принципу «своя в доску — и кумушка, и подружка», вторая половина нашего академического Олимпа усердно превращает принятие военной присяги в собственный светский раут.
Наши бедные читатели, обречённые быть свидетелями этого балагана, прислали нам бесценные кадры: в священный миг, когда юные курсанты военного центра, застыв по стойке смирно, принимают присягу на верность Отечеству, когда слова долга и чести должны были бы звучать как набат, — их многоуважаемый ректор вдруг воспылал совершенно иными чувствами. Оставив сухие параграфы устава и торжественность момента, он с удивительной страстью принялся лабызничать и ворковать со своей пассией, уютно расположившейся на трибуне.
И тут надобно вспомнить, что в русской воинской традиции присутствие супруги на парадном действе есть прерогатива исключительно высочайших особ — Императора или Царя, и то не как «жены», а как Императрицы, как неотъемлемой части державного церемониала. Для венценосцев это был символ единства престола и армии, священнодействие, а не повод для флирта.
Наш же герой, видимо, возомнил себя если не государем, то по меньшей мере удельным князьком. Только вот император демонстрировал войскам величие державы, а он — лишь величие собственного тщеславия и мелкого бытового бахвальства. Казалось, вся эта церемония нужна ему лишь для того, чтобы наглядно доказать курсантам: «Вот она, моя молодая весна, а у вас, голубчики, лишь голая строевая подготовка да клятва, которую никто не слушает». Этакий назидательный спектакль о бренности субординации и торжестве гормонов в тот самый час, когда мальчики становятся мужчинами, а те, кому по чину следовало бы являть пример, — с позором забывают, зачем они здесь стоят и кому обязаны своим местом.
А пока местные вершители судеб меряются не умами, не заслугами, а атрибутами личной жизни, деградация высшей школы нашей многострадальной области набирает такие обороты, что конца и края этому мракобесию не видно. И, похоже, чем глубже мы падаем, тем мягче становится эта пропасть — выстланная дипломами, уставшими профессорами, присягой, произнесённой впустую, и сладкими улыбками с трибун, которые к науке, чести и Отечеству не имеют ни малейшего касательства.
